"Два перстня"/театр post/ЦИМ

Если великолепный "Диджей Павел" чистой поэмой экстаза празднует
высвобождение советских людей 80-х из невидимого мундира несвободы, в который были обряжены все в стране, включая генсеков, то "Два перстня" - элегия состояний 70-х. Живые человеческие порывы замораживаются эпохой, потом превращаются в отчаяние бессилия, а потом красота, существующая вопреки всему даже в самой стертой реальности, прорывается в счастье цвета, графику старых кинокадров, где метель, потом оттепель, потом солнце, потом какие-то лопоухие оленята и силуэты радующихся людей. А потом прекрасные артисты театра post поочередно выйдут к нарисовавшемуся на стене желтому месяцу в два человеческих роста и сделают по нескольку дурацких, робких, доверчивых танцевальных па.
И в голове автоматом заново запустится "Диджей Павел", сыгранный перед "Перстнями". Да, и там, и здесь - это битком набитые тайными смыслами аудиодрамы Пряжко, потрясающе материализованные могучей кучкой любимых post'овцев.
Я узнала оба времени через музыку и голоса оттуда, вспомнила. Но я узнала их еще через пластику и тонкую игру артистов, которые тех времен не застали, но откуда-то все это извлекли с волнением, нежностью и любовью к тем, кто тогда жил в несуществующей уже стране вместе с ушастыми оленятами, которых уж точно нет теперь на белом свете.

"ДОК ТОР"/Евгения Таныгина - Михаил Жигульский/Малая сцена Театра Джигарханяна

Свершилось. Я впервые побывала в этом театре. Меня позвал мой недавний студент-сценограф Миша, а я всегда болею за своих. Но все равно робела. И кто бы мог подумать! - посмотрела там чудесный спектакль, выросший из эскиза-победителя прошлогодней лаборатории "Русская драматургия в постановке молодых режиссеров". Ничего кроме названия про лабораторию не знаю, напишу про спектакль. Он жутко смешной. Местами жутковатый. Потом про него хочется думать и вспоминать.
Пьеса Елены Исаевой тут сильно помолодела, хотя и решена как трагикомическое воспоминание героя о событиях примерно двадцатилетней давности, идет она под синкопы и рев русского рока примерно того же возраста. Но в динамичном режиссерском рисунке эпоха снабжена эффектом бумеранга, вернувшегося на наши головы: и опять покупаем лекарства, и опять не хватает врачей, и опять русская смекалка спасает больных, но смерть все равно забирает того, кого себе присмотрела.
На пустой черной сцене с расписанным мелом на заднике оглавлением эпизодов спектакля работают два артиста А.Багрянцев, С.Буров и одна актриса Н.Филиппова. Еще отлично работают медицинские каталки, все множащиеся и к финалу заполняющие сцену. Замечательно, и правда, очень молодая и ангелоподобная Евгения Таныгина похозяйничала в пьесе. У нее из текста такими визуальными хвостами вырастают изобретательные и смешные режиссерские отыгрыши. Вот герой и водитель едут в поле собирать по частям тракториста с оторванной его же трактором ногой. Сдвигаются две каталки параллельно рампе, на ту, что поглубже, закидывается тело раненого, а его согнутую в колене ногу врач, сидящий впереди рядом со сражающимся в гипотетические окно с другими водителями лихачем, укачивает у себя на коленях. И это дико смешно, хотя нога-то кажется устрашающе отдельной. Или как врач принимает роды, раскачивая за ноги лежащего на каталке партнера и сдергивает его наконец на пол, а там дальше идут еще смешные гэги.
Врача очень хорошо, глубоко и умно играет Алиесандр Багрянцев. Точнее, играет рождение воспоминаний, уже уложившихся в голове в забавные истории, но до сих пор что-то в них вдруг вызывает у его героя всплески эмоций. А когда он превращается в себя молодого, меняется, становится легким, стремительным веселым. Очень страшно, когда его избивают менты, и не только от крови, текущей из разбитого рта и перемазавшей свитер. В сущности, спектакль и заканчивается такой сценой из хроники Московского дела, но режиссер вдруг устраивает нам эпилог. Станислав Буров садится в углу авансцены и произносит фразы, которыми начал свою роль Багрянцев - вот снова еще один врач-интерн попал в русскую глубинку, вот сейчас и у него начнется такая же история профессиональных мытарств, когда-то пройденных и Булгаковым, о котором очень прочувствованно в середине спектакля вспоминает герой. А из темного угла салагу также, как и в начале, окликает здешний врач старожил, только теперь это уже голос героя Багрянцева.
Стремительное, молодое, увлекательное действо. Но пару раз на пару минут вдруг артисты запустили надрывный нутряной психологизм, и я узнала стилистику другого, хоть и незнакомого мне театра, которого никогда не видела. Впрочем, она универсальна. Но надеюсь, что крепкие режиссерские ручки не дадут артистам вернуться на наезженную колею.


"Тартюф"/Ю.Муравицкий-Г.Солодовникова/Театр на Таганке/прогон

Поздравляю всех, у нас явно начался расцвет отечественного делльартизма!
Но в отличие невинных телом и душой стилизаций Долина, в спектакле Юрия Муравицкого балом правят нелепый макабр, беспорочный сценический секс, диковатые умные гэги, безбашенный a'la ранний богомоловско-мхтовский антиклерикализм.
Короче говоря, смерть ханжеству и оскорбленным чувствам.
Тут маски неснимаемы, кажется, что они проступают у артистов на лицах прямо из-под кожи и не сотрутся даже чистящими средствами. Они идиотски милы. Молодая актерская команда отрывалась по полной. От смеха в первом акте я не успевала испугаться, что кто-нибудь кому-нибудь на сцене во время трюка оторвет руку или ногу, но обошлось.
В идеально геометризированном пространстве положенной набок пирамиды с изумительными свето- и цветоперепадами, с ехидным помахиванием ручкой Роберту Уилсону, легкое пародийное подражание которому во втором акте буквально вывернуто наизнанку, рассказана вечная, но очень сегодняшняя история про "обманываться рад". А еще такая - "мы все умрем". Но потом торжествующие артисты в эйфории выйдут на поклоны, крикнут что-то хором и магической силой театра изгонят все всколыхнувшиеся было страхи. И станет так хорошо!
Короче говоря, идите посмотреть сами.

"Что вы делали вчера вечером?"/А.Маник-Д.Данилов/"Современник"

Полуторачасовой спектакль состоит из двух подспектаклей, и первый - "Свидетель обвинения"- пребывает с другим - "Что вы делали вчера вечером?" - в забавном непростом диалоге. Но об этом потом.
А сначала о том, что режиссер Андрей Маник со сценографом Евгенией Ржезниковой (особенно приятно, что они наши гитисовские студенты Мастерской Каменьковича-Крымова) поставили спектакль в углу Новой сцены. И текст "Свидетеля обвинения" вписался в этот угол как влитой. Когда публику пускают в зал, посередине треугольного игрового пространства стоит человек. Когда все расселись, он вдруг крыльями распахивает руки и падает как с высоты, на полу превращаясь в распластанный труп, чтобы только в конце подняться произнести свой мертвый монолог.
Совершенно изумительно Маник мизансценирует эти самые свидетельские показания вокруг тела: герои торопятся, дежурно ужасаясь, отводят глаза от лежащего, распахивают двери, говорят на ходу, возникают на балконе вторым ярусом, присаживаются на табуретку, заполошная мамаша на труп наезжает детской коляской. Дивно смонтированы два отдельных в пьесе монолога унылой сожительницы-продавщицы-выпускницы Литинститута и жалкого писателя с его тремя книжками: вдруг раздвигается стена и за ней обнаруживается альков с огромной кроватью, а на краешке сидят голые и замотанные в простыни он и она, отвечая на неслышные вопросы невидимого следователя, ворвавшегося к ним посреди явно таких же убогих плотских утех.
"Свидетель обвинения"с его изысканно-шахматной драматургической структурой поставлен как парад блестяще сделанных образов-масок, узнаваемых, ироничных, сыгранных артистами едва ли не со стоном наслаждения от погружения в игровую стихию характерности. И вся эта искрометность вдруг выворачивается наизнанку монологом восставшего с пола самоубийцы про скуку там, в этой мелковатой жизни, да и тут, в неупокоенной смерти с вольными полетами над странами и континентами.
А "Что вы делали вчера вечером?" видоизменяет пространство, уничтожает угол, который погружается в темноту. На голубой плоскости огромного на всю стену экрана транслируется мертвое видео со служебных камер - улицы, мало машин, мало людей, дождь, снег, день, вечер, тоска анфиса, тоска раиса... Все те же артисты выносят скамейки, выстраивают их параллельно зрительским рядам, садятся и в полутьме разными голосами на разные лады долго поочередно рассказывают, как уныло и бездарно провели вчерашний вечер их разные наноперсонажи, создавая кривоватую систему неряшливых вербатимных микрообразов. Но если сначала кто-то из этого человеческого крошева даже наезжает на такого же невидимого, как в "Свидетелях" следователь, интервьюера, то к финалу этот самый невидимый интервьюер звереет от их убогих повествований, начинает замахиваться на одного, приставляет дуло пистолета к забыла какой части лица или тела другого. Тут возникает такая тихая ехидная пародия на горизонтальную вербатимную драму с ее рыхлостью, одномерностью, отсутствием великолепной тайны бытия, которую так просто и глубоко умеет проявлять в своих других текстах Дмитрий Данилов.
Как следует измотав публику, но и накормив ее самодовольство (но мы-то уж духовнее, мы книжки вечерами читаем и говорим о высоком, в театр вот пришли!) режиссер с драматургом выпускают публику на волю с самыми светлыми впечатлениями о себе и об очень хорошем спектакле, в котором и сами они сыграли немаловажную роль. Моя - мне понравилась))).



"Слово о полку Игореве"/Кирилл Вытоптов/Театр на Малой Бронной

Кирилл Вытоптов поставил чудесный спектакль. Вот чтоб вы поняли: я влетела в последний момент, осталось одно-единственное место у стены, я туда плюхнулась, все началось, я открыла рот, и только когда действие свернуло к финалу, обнаружила, что совершенно заледеневши сижу прямо под кондиционером уже со свежевыжатым им из меня насморком. Но и это открытие не разрушило моей зрительской радости.
На переподготовку, положенную им раз в полгода, собирают охранников. Там, на Малой сцене Бронной у Наны Абдрашитовой есть привычная будка с монитором и заедающим турникетом, и диваны для отдыха, и цветы в горшках на подоконниках под зарешеченными железными а'ля лучами солнца решетками окнами, и электрический чайник для доширака. Но странный голос сверху дает странные команды, и вот все эти в сущности неудачники, съехавшиеся из разных наших городов в нерезиновую от безнадеги и безденежья, начинают перемежать свои исповедальные монологи неловким чтением древнерусских текстов, сначала читают поодиночке, к финалу все сольются в мощный чоповско-древнерусский хор. И это дико смешно.
Артисты играют не героев, а в героев, у которых сами брали интервью для этого вербатимного спектакля, и это принципиальная разница. На наших глазах они словно вылепливают в режиме фиксированной импровизации портреты взрослых мужиков, забавных, славных, порой нелепых и совершенно детских. Они и могут-то только сбиться для дурацкого похода в дурацкую Игореву дружину, чтобы заработать свои невеликие деньги на бессмысленной и нелюбимой работе. И это все. Жизнь для них - данность, неизменная и пугающая. Чем дальше, тем больше в спектакле сливаются два временных пласта, прорастают друг в друга, сшиваются фигурами игрушечного псевдоистоического всадника и игрушечной псевдоисторической Ярославны, под заплачку укрывающей всех позасыпавших по диванам бравых охранников детскими одеялами.
Саша Денисова, с ее уникальным умением слышать людей, монтировать речевые потоки и соединять несоединимое, создала из слов мир одновременно высокий и низкий, научный (там прямо филологические экзерсисы!) и плебейский, фамильярный и остросоциальный. Хотя, правду сказать, Ярославна и в древнерусском варианте, и явленная в душке-охраннице, как мне показалось, могла бы быть безущербно из спектакля удалена, уж очень она тормозит и под финал засахаривает бравый мужской сюжет.
Еще там фантастическая работа со звуком, который кругами ходит над зрительскими головами, перескакивает от гулкой хтони в бытовые радости, голоса артистов то обретают эпическое звучание, удваиваются, обрастают эхом, наращивают обертона, уходят в мистические шепоты. Композитор и аранжировщик Владимир Горлинский устроил какие-то поразившие мое воображение саунд-чудеса.
Вытоптов собрал спектакль в свободный поток действия, чуть растрепал его, что всегда и требуется для неубиения вербатимной правды. Там у него много тонкой иронии во всяких придуманных гэгах и трюках (чего стоит один только коллективный танец!)), там проступила вдруг какая-то непривычной природы лирика, при всем том совершенно беспощадная по отношению к этим самым охраннникам. Дело в том, что у Вытоптова (а я помню еще его дебютные работы), есть удивительная режиссерская особенность. В его спектаклях почти незаметно, но вполне осязаемо всякими чувствами проступает тайная нежность по отношению у героям, к жизни, к театру, которым он занимается. И это уникальное качество в полной мере явлено и тут.

"Борис"/Дмитрий Крымов/Леонид Роберман/Музей Москвы

Извечный круговорот русской истории, из ниоткуда выскочивший человечек, помысливший себя осью очередного ее витка, люди и людишки, подхваченные ледяными ветрами перемен, живой черный ворон "что ты вьешься" - все это и многое другое сжалось в полтора часа сценического концентрата. А между тем в спектакле много пауз, таких специальных слоев для думанья на сцене и в зале, чтобы можно было узнать, захохотать, впасть в омерзение, сострадание, а то и в содрогание. И делают это вместе со зрителями артисты тоже.
Чудовищен юный Димитрий ("ну почему, почему тебя зовут именно так?"- закричат в спектакле), косноязычный и пафосный урод, пообещавший растерзать всех нас, когда придет к власти. И вопреки бушующей карнавальности образа ведь верится - так оно и будет. В спектакле откровенная театральность словно бодается с подлинностью восхитительной кирпичной кладки старинных палат и ситуации за их стенами, ветеранок из хора "Москворечье", детей из школы Балакирева, натурального поэта Германа Лукомникова, так и не всучившего публике за 500 рублей свою книжку. Там и среди бояр были самые настоящие неактеры, изумительно косноязычно читавшие пушкинские стихи.
Но самая большая правда и подлинность - это великолепие актерской игры. Как хороша Инна Сухорецкая в туфельках на пять размеров больше и в дурацком кокошнике, этакая верная до гроба прислуга на все - может накормить-напоить, искусством поруководить, с начальником переспать и тут же скукожиться до серой мыши, а потому как место свое понимает. Мне повезло, сегодня Мариной Мнишек была Мария Смольникова, и когда взбунтовалась вдруг ее зачуханная мать-одиночка и яростно окатила ошалевшего Бориса потоком детских стихов, прочитанных ему в лицо с ненавистью, такой неземной красотой вдруг полыхнула артистка, что замерла и публика.
А Тимофей Трибунцев в своем Борисе сыграл и ум, и хитрость, и проницательность, и даже талант. Но и то, и другое, и третье - все в нем было сужено и неглубоко, исковеркано честолюбивым самодовольством. И даже перед смертью, глядя в лицо мальчику-сыну он не находил в себе человеческих слов, поскольку вся человечность выпарилась во внутривидовой провластной катавасии, на которую была истрачена вся жизнь.
В "Борисе" много всяких приветов и рифм из прежних крымовских спектаклей, и так интересно было бы во всем этом покопаться. Но поздно, сил нет. А перед глазами все стоит огромное арочное окно в глубине игрового пространства, где снежная метель кружит и заметает купола кремлевских церквей.



"Всякий человек"/Н.Попова-Д.Мышкин_А.Щербаков/Студия ИТС Круг/ЦИМ

На обсуждении после спектакля Лена Ковальская спросила, зачем нужно смотреть инклюзивные спектакли. Я отвечаю тут. Чтобы почувствовать гордость за людей, поднявшихся над своими колоссальными проблемами, и теми, кто помог им это сделать. Чтобы разделить их счастье игры. Чтобы понять, какие дополнительные сценические возможности дают ограниченные человеческие. Чтобы позавидовать их фантастическому единению на сцене. Чтобы изумиться подлинности чувств и мыслей исполнителей. А еще - чтобы весело стало на сердце, потому что там красиво и хорошо. И эта общая сердечная радость, что по нынешним временам и вовсе уникально, сделала обсуждение спектакля долгим и праздничным, а при всем том и очень интересным.
Люди с ментальными особенностями пополам с профессиональными актерами сыграли средневековое моралите на квадратной площадке, окруженной зрительскими рядами, а с балкона над всеми нами звучала прекрасная живая музыка и живые поющие голоса. Спектакль тематически вроде бы был о смерти, пороках, а вышел наоборот - о полноте жизни, о торжестве над смертью и недугами, о том, какие славные существа люди.
Мне разбирать его не хочется, потому что важно теперь как можно дольше сохранить в себе ту теплую силу, которая досталась мне от этой чудесной компании.
Спектакль еще будут играть, пойдите, посмотрите!

"Норма"/Максим Диденко/Театр на Малой Бронной-Мастерская Брсникина

В первом акте в исполнении Гали Солодовниковой и К* все было красиво, диденковский постпост-соцарт узнаваем, симпатичный Евгений Стычкин пел с нами "Снова замерло все до рассвета", чудесная Мария Лапшина с черным кирпичом сорокинской библии "Норма" в руках пела сама, брикеты говна, обязательные к поеданию для сценического народонаселения, особого отвращения не вызывали, а музыка Алексея Ретинского с прихотливой игрой в почти неузнаваемо перекроенные советские мелодии радовала и занимала. Все так. И тем не менее, первый акт был вязок, тяжел и безразмерен. На второй я двинулась с некоторой обреченностью.
Но второй акт внезапно оказался совершенно блестящим! С открытым ртом я наблюдала, как Стычкин солировал сорок минут, все больше и больше захватывая онемевший зал. "Письма Мартину Алексеевичу" он исполнял в невероятных пластических изломах, в череде фантастических личностных трансформаций, превратившись на наших глазах из прозябающего на даче профессора смиренного работящего ветерана в издыхающего злобного завистливого монстра, реинкарнирующегося в генерала золотовского типа, оседлавшего торец трубы, засасывающей в свое жерло покорных голых людишек.
И еще меня поразила одна вещь. Я всех своих студентов достала рассказом о том, как в Малом театре когда-то поставили "Целину" Брежнева, расплодившегося в спектакле четырьмя народными артистами. Так вот там, как и тут, под музыку на сцену сверху опускался огромный золотой советский герб (здесь он условен, но узнаваем), а на заднике золотились колосья целинного урожая. Я узнала этот спектакль во втором акте диденковской "Нормы" и возликовала с немыслимой силой. Конечно, Диденко, ровесник не только романа Сорокина, но и постановки Львова-Анохина и Бейлиса, в свои сорок не мог видеть того соцреалистического шедевра, но ведь как он его угадал! А великолепный Стычкин легко переиграл четверку маститых народных (это я сейчас посмотрела на сайте, а мне все казалось, что народных было восемь, так студентам и рассказывала, простите, люди!), которые вальяжно поводили восемью бровями с прославленной сцены.

"Смерть на работе"/С.Александровский-К.Перетрухина/Pop-up театр-«Балтийский круг»(Финляндия))

Тут один сливной Telegram-канал уже написал, что куратор Аня Банасюкевич сошла с ума, открывая BRUKFEST, фестиваль памяти Дмитрия Брусникина, спектаклем о смерти. Ну, да. Это свидетельский театр, где не столько играют, сколько говорят о себе и своей работе могильщик, священник, кантор-церковный органист и сотрудница похоронного бюро, она же еще и актриса. Естественно, говорят о смерти. Знаете, когда я сегодня шла на спектакль, то вспоминала, как безнадежно больной Олег Павлович Табаков выбрал для своего последнего юбилея пьесу, где такой же старый и тем же больной герой умирал в финале. В этом выборе была и трезвость, и вызов. Вот и сегодня в спектакле Семена Александровского, сделанного с реальной финской похоронной командой, на BRUKFESTе угадывался ровно тот же посыл.
В дивном пространстве Ксении Перетрухиной, сначала подсвеченным лиловым, перед похожим немножко на старинный буфет органом на некрашеных столах стояли горшки вереска, а вокруг такие же стулья. Позади органа по черному заднику проплывала дивная вереница скелетов с кокетливо драпированными чреслами, а один из них смешно выскакивал во время действия и задавал вопросы с помощью белой кляксы с текстом, как в комиксе. В зале прямо посреди кресел торчало несколько живых туй, с одной из них в коленях я неплохо провела весь спектакль, она вполне умиротворяюще пахла. А в финале под прекрасную органную музыку сцену заполонили дымка и уже знаменитые перетрухинские сухие деревья, красота стала совсем другой, величавой, печальной.
Очень симпатичные финские люди рассказывали, как они оказались связаны с похоронным делом. Могильщик когда-то обанкротился со своим бизнесом, у актрисы родился больной ребенок и не было постоянной работы, священник обвенчал пару геев, за что и был сослан на кладбище, и только женщина-кантор с детства мечтала играть на органе в церкви. Они рассказали, как хоронят в Финляндии (долго, три-четыре недели собирают бумажки и готовятся) и сколько это стоит, когда семье помогает приход, а когда государство, что делают с прахом, и как в парламенте обсуждали, но так и не разрешили эфтаназию. Как, по мнению ученых, через 50 лет будут умирать только от катастроф или несчастного случая, и погребальные мастера тоже останутся без работы. Рассказывали то весело, то серьезно, было интересно на них смотреть и слушать, думаю, многие возмечтали похорониться в Финляндии, и мечты эти поползли флюидами по залу между туй, но быстро накрылись смехом и легкой русской тоской.
Все четверо то и дело разговаривали с залом - иногда через переводчика в ушах, а иногда на английском. Вот начали спрашивать у нас, что бы мы хотели похоронить - но не кого, из публики с готовностью принялись выкрикивать: надежды, ожидания, государство, тупость, перхоть, еще что-то. Женский голос выкрикнул "Мужа!", но священник трогать его запретил, решили на сцене хоронить глупость, хоть пессимист-могильщик и заподозрил, что завтра же она непременно воскреснет снова.
Нет, этот спектакль был не о смерти и не о похоронах, хотя именно об этом там больше всего говорилось. Он был о самой настоящей жизни, которая пока еще заканчивается у всех без исключения, но даже в близости к смерти, а может, и именно благодаря ей, жизнь эта наполняется подлинными сильными чувствами и - красотой.






"ОБОРОТЕНЬ"/Сергей Потапов(Якутия)/Театр Vaba Lava (Эстония)/Фестиваль POEHALi!

Закончились в ЦИМе эстонские гастроли хрестоматийным "Оборотнем" Аугуста Кицберга, национального классика начала ХХ века. Это легенда о том, как дочь запоротой принародно колдуньи (а, может, не колдуньи) воспитали в обычной крестьянской семье, но когда сын ее приемных родителей захотел на ней жениться, соперница назвала девушку оборотнем. Несчастная прожила пять лет в лесу с волками, которые жалели и кормили ее, а потом вышла к людям и умерла на руках нечаянно застрелившего ее возлюбленного, спивающегося возле нелюбимой и постылой жены.
Меня поразила эта работа Сергея Потапова. Такого чистого и ясного режиссерского рисунка я давно не видела в его спектаклях последних лет, уже привыкла огорчаться его постановочной торопливости и неровности, что, впрочем, естественно при ежемесячном выпуске очередного шедевра. А тут, тщательно соединив эстонскую архаику с таинственной магией якутского шаманизма, обретающегося в глубоком бэкграунде, да еще противопоставив эти клубящиеся в персонажах хтонические силы беспощадной мрачности воздвигнутого на сцене лютеранского креста, он переформатировал пьесу, впрочем, оставив в неприкосновенности главную мысль Кицберга - рабы сами воспроизводят рабство из поколения в поколение, сами изничтожают красоту и свободу, сами воруют у себя счастье и любовь.
В пустом черном пространстве под сенью черного железного креста расположился, как сказал на обсуждении Олег Лоевский, очень някрощюсовский мир с немногочисленными предметами: двумя деревянными корытцами, парой грубо оструганных скамеек, с камнями, волчьей шкурой. Но вот способ актерского существования был совершенно другой. Потапов ведь очень плотский, телесный режиссер. Так и здесь голоногий батрак долго испускал газы, а нелюбимая Мари то и дело корчилась, засунув руки в причинное место. И таких потаповских физиологизмов традиционно много. Но странным образом эстонцы, проделывая все это, не играли плотности плоти, как делали это у Потапова якуты. Совершенно иначе (не лучше и не хуже, иначе) они эти физиологизмы вытанцовывали или вырисовывали телом, остраняя свой сценический рисунок, как бы освобождая фигуру персонажа от земной тяжести. А как хороша в спектакле сцена в бане, когда отца в исполнении блистательного Иво Ууккиви, полюбленного мной тяжелой театроведческой любовью, батрак моет не мочалкой, а длинным, похожим на рыбину камнем. А как потом они все садятся за ужином выедать этот камень деревянными ложками с длинными черенками, из которых потом станут складывать свои кресты, отмахиваясь от отверженной девушки. А как таки женившая на себе несчастного Маргуса, такого пылкого и жалкого одновременно в исполнении Кристо Видинга, серая крыска Мари, сыгранная Лизой Пулк, сдирает со скорчившейся в гробу-корытце свекрови хозяйский фартук и платок, стаскивает со скрюченного в другом гробу-корытце отца сапоги и отдает любовнику батраку.
Сегодня на обсуждении говорили о том, что вчера после первого акта все молодые режиссеры ушли с "Оборотня", да и сегодня какая-то часть зрителей, тоже привыкшая к авангардной эстетике цимовских спектаклей, не осталась на второй акт, который, кстати, оказался сильнее и изобретательней, чем первый. Я понимаю, почему так произошло. Как бы Потапов не насыщал столетней давности пьесу с локальным сюжетом, единственным любовным треугольником и подробно разъясняемыми самим драматургом идеями своими фантастическими интерпретационными надстройками, время от времени (особенно когда Иво Ууккиви покидал сцену)я начинала испытывать абстинентный сидром - мне просто не хватало разного рода информации в разряженном и предсказуемом движении сюжета пьесы, бережно воспроизведенного режиссером. Но тут следовал очередной крутой потаповский кунштюк, на подмостках появлялся отец, и спектакль снова завораживал своей магической и таинственной жизнью.